Владимир Евгеньев, Дарья Кузнецова «Огни святого Эльма» (мистический роман) Глава 20 «Воспоминания- как острый нож они…»


Континенталист, 28.05.2016 17:46   –   cont.ws


  Владимир Евгеньев, Дарья Кузнецова «Огни святого Эльма» (мистический роман)  Глава 20 «Воспоминания- как острый нож они…»

( Глава 1 https://cont.ws/post/244091, Глава 2 https://cont.ws/post/245104, Глава 3 https://cont.ws/post/246804, Глава 4 https://cont.ws/post/249411, Глава 5 https://cont.ws/post/250570, Глава 6 https://cont.ws/post/251438 Глава 7 https://cont.ws/post/252251), Глава 8 https://cont.ws/post/254989, Глава 9 https://cont.ws/post/261839, Глава 10 https://cont.ws/post/262468, Глава 11https://cont.ws/post/262672, Глава 12 https://cont.ws/post/265327, Глава 13 https://cont.ws/post/266546, Глава 14 https://cont.ws/post/266970, Глава 15 https://cont.ws/post/270291, Глава 16 https://cont.ws/post/271948, Глава 17 https://cont.ws/post/272335, Глава 18 https://cont.ws/post/275508)

Данила немножко успокоился. Вдруг он увидел, что к каморке кто-то идет. Это был Ханс, одетый точно так же, как и в прошлый раз. Он выглядел крайне озадаченным и расстроеным, как человек, совершивший ошибку, стоившую ему огромных денег.

– Ты что здесь делаешь? – окрикнул его по-английски Данила. Ханс вздрогнул.

– Пусти меня с ним поговорить, я очень сожалею о том, что произошло, я был не в себе.

Данила долго не хотел пускать католического проповедника, потом спросил у отца Олега и последний сказал, что надо впустить Ханса, если тот хочет поговорить.

Католик зашел в каморку, куда заперли священника. Растрепанные волосы Ханса спутались, он плакал.

– Что с вами? – спросил русский священник. Его собеседник сел на стул и начал рассказывать:

– Простите меня, что хотел вас убить и ударил, это было от отчаяния, я ведь тоже христианин. Хотя сейчас у меня такое чувство, что я перестаю верить. Умоляю, простите, я ничтожество и грешнейший из всех людей! Мои вера и проповедь не принесли мне ничего кроме страданий. Иногда мне даже кажется, что капитан прав, Господь неумолим. Раньше я был готов часами переубеждать любого, кто не чтит святость папского престола и не признает непорочное зачатие, я ненавидел представителей других конфессий. А сейчас я даже не уверен, что Бог существует. Моя душа пуста, – Ханс вздохнул, обхватил голову руками и начал рассказывать:

– Моя мать была женщиной легкого поведения. Она не была привязана ко мне узами материнской любви и надолго оставляла меня одного, я плакал в пустой каморке под лестницей и сходил с ума от детского глупого страха, мне чудились огромные чудовища, готовые напасть из темных углов комнаты. И я сидел на узкой кроватке, дрожа и боясь пошевелиться. Мама приходила обычно под утро, пьяная, иногда она целовала меня, гладила и исступленно рыдала. Помню, в хорошую погоду я выходил на задний двор, где собирались полуодетые женщины. Они говорили пошлости, пили, рассказывали истории из своей жизни. Я гулял с еще несколькими детьми проституток из притона, мы делали кораблики, пускали их по лужам, и еще часто играли, что занимаемся любовью.

А когда мне исполнилось четырнадцать лет, меня перевели в большую комнату с красивой кроватью. Я был счастлив покинуть тесную сырую комнатушку под лестницей. Ночью ко мне пришли двое мужчин. Как это было ужасно, они схватили меня, связали, засунули кляп в рот и делали со мной ужасные мерзости. Я был силен, но не настолько, чтобы справиться с ними. На следующий день я разбил окно в комнате хозяйки притона, украл большую сумму денег и сбежал.

Я скитался по городу и воровал. Мною овладела какая-то злоба, я убивал кошек, участвовал в жестоких уличных драках. И, ужас, ужас, я до сих пор это помню, и испуганные глаза этого ребенка стоят у меня перед глазами. – У Ханса задрожали руки, и он сотрясся от рыданий. – Я насильно сделал с одним мальчиком ту мерзость, которую пришлось перенести мне. Я никогда не забуду этого греха, я самый гадкий и последний из людей, я хуже их, всех, кто плывет на этом корабле. Наконец, я попался на краже. Меня отправили в тюрьму. Холод, голод, сырость, грязь, побои, все это было для меня не ново. Я обдумывал план побега.

Но вот в один день в нашу тюрьму пришла очень богатая дама, занимавшаяся благотворительностью. Ей было около тридцати пяти лет, она была далеко немолода по тем временам. Стройная, с высокой грудью, и пепельно-черными волосами, она все еще была красива, несмотря на возраст. До сих пор помню ее проницательный взгляд и сеточку морщин вокруг глаз, мудрую и снисходительную улыбку. “Не пытайтесь меня удивить, я испытала все на этом свете, я знаю всю мерзость этого мира, но прощаю его и не потеряла вкус к удовольствиям” – говорило выражение ее лица. Она обмахивалась веером, ее высокое прическа, элегантная шляпка, худое умное лицо с тонкими точеными чертами, открытое платье с кринолином, расшитое золотом, были прекрасны. Наши взгляды встретились. Я был тогда высок и красив, очень хорошо сложен.

Она что-то сказала надзирателю, указывая на меня. Он подошел и спросил:

– Знаешь ли ты толк в столярной работе?

– Да, я прекрасно в этом разбираюсь, – зачем-то соврал я, не умевший ничего кроме воровства.

– Выметайся отсюда и моли Бога за леди Грэйс, она хочет взять тебя плотником в свое поместье.

Скоро я оказался в ее роскошном доме на окраине города. Меня поместили в отдельную небольшую, но чистую комнату в пристройке, отвели помыться в бане и дали новую одежду. Ночью она сама пришла ко мне в одном легком шелковом халате.

– Послушай меня, милый мальчик, ты, наверно, не знаешь, что такое скука? Скорее всего, ты знаешь только голод и отчаяние, а скука и душевная пустота, поверь мне, страшнее, – сказала она страстным шепотом, присев на край моей кровати. В руке у леди была оплывшая свеча, и в мерцающем полумраке ее намазанное кремами лицо походило на прекрасную маску. – Я уже пять лет вдова и мне кажется, ничто не может меня развлечь. Будь моим другом, и ты ни в чем не будет нуждаться, но об этом никто не должен узнать, иначе мой кузнец расплавит тебя в печи, – улыбнулась она.

В ту ночь мы в первый раз стали близки. О, эта женщина не могла сравниться с несколькими уличными девчонками, дарившими мне свою одноразовую жалкую отчаянную любовь в грязных лачугах и под открытым небом. Она знала все тайны искусства наслаждения и научила меня всему, что делают люди, чтобы доставить удовольствие любимому человеку и удовлетворить самые извращенные фантазии. Я был ее покорным униженным рабом и жестоким карающим господином, нежным трепетным заботливым любовником и грубым ненасытным варваром, скучающим другом и страстно влюбленным мальчиком, бродячим грязным старым псом и молодым горячим тигром. Мы использовали в любовных утехах множество дорогих красивых предметов в ее спальне и простые цветы в поле, нежнейшие шелковые ткани и грубую конскую сбрую, ее тонкие чулки и плети для лошадей, изысканные блюда и дешевое пиво. Иногда нам составляли компанию в любви неизвестно откуда взявшиеся незнакомые люди разного пола и возраста, среди них бывали даже дети и старики. Они уезжали до рассвета в театральном фургоне, стоявшем у нас на заднем дворе, надев на лица актерские маски. Как мог осуждать ее я, выросший в притоне?

Я был счастлив и очень привязался к ней. Анриетта Грэйс стала для меня идолом, божеством любви и счастья. Я не представлял себе жизни без нее. Она была моей мечтой, моим дыханием, моей радостью и печалью. Я был так предан ей, что был готов убить любого ее обидчика. И когда она уезжала на бал или званый вечер, меня мучила ревность, я хмурый и злой ходил по двору, сжимал кулаки и до крови кусал губы. Но, когда она возвращалась под утро, веселая воздушная, слегка пьяная от удовольствия мимолетных взглядов и объятий, танцев и шампанского и отдавалась мне, говоря на ухо нежнейшие слова, я готов был простить ей все.

Она рассказывала мне о политике и искусстве, благодаря ей, я много узнал. Анриетта была со мной очень откровенна. Мне казалось, что она поведала мне все о своей жизни. А когда мне было грустно, Грэйс развлекала меня рассказами о трагических случаях и забавными анекдотами из жизни высшего общества. Она заботилась обо мне, покупала щегольскую одежду, наняла преподавателя, который научил меня читать и писать и немного французскому языку. Я так любил ее, что мне казалось, расставшись с ней, я умру от горя. Мое самочувствие целиком зависело от настроения Анриетты, я думал о ней днем и ночью, и ее благосклонная улыбка дарила мне блаженство рая.

Но однажды я узнал, что она выходит замуж. Это был богатый аристократ, ровесник моей любовницы, но еще горячий, высокий плотный полноватый и сильный мужчина, ценитель дорогого вина, породистых лошадей и женской красоты. Я столкнулся с ним во дворе, когда он уходил от нее. Ее жених в костюме наездника довольно улыбался, потирал руки и насвистывал, меня он даже не заметил.

– Ханс, дорогой, нам было хорошо вместе, но это не может продолжаться более, тебе надо уйти. Генри проницательный человек, мы не сможем скрываться от него, он сделал мне предложение, – сказала Анриетта однажды в постели, отдыхая после любовной игры, тоном, не терпящим возражений.

– Нет, ты не можешь так поступить! – закричал я, приходя в ярость.

– Отчего же не могу? Не за тебя же мне выходить замуж! Ты забыл кто ты, сопливый мальчишка, которого насиловали в притоне, нищий сын шлюхи! Я просто выбрала тебя для игр, узнав твою историю. Ты много себе позволяешь! Убирайся из моего дома! – и она дала мне пощечину.

Эти слова были для меня как удар плетью по обнаженному сердцу. Ведь я думал, что я не пустое место для этой женщины, и она по-своему любит меня.

У меня потемнело в глазах от злости, я, не помня себя, схватил тяжелый бронзовый подсвечник, стоявший на прикроватной тумбочке, и со всей силы стукнул ее по голове. По белому шелковому постельному белью расползалось огромное красное пятно. Анриетта лежала на постели мертвая, с проломленном черепом, а я продолжал, обезумев, наносить новые и новые удары по ее обнаженному телу. Наконец, я опомнился, собрал вещи, взял бывшие при ней драгоценности, перемахнул через забор и бросился бежать.

Я убежал из города, скитался по лесам и деревням, меня мучила совесть и тоска. Наконец, я набрел на монастырь иезуитов и остался там, исступленно каялся в грехах, занимался самобичеванием, понял, что плотские страсти несут страшное зло. Я был очень ревностным монахом и возненавидел всякий порок, скверну и грех, прочитал множество духовных книг и мог стать прекрасным проповедником. Соблюдал строжайшие посты, не произносил лишнего слова и говорил лишь о духовных предметах. Я оказался способным к наукам, изучил священную историю и богословие. По воле случая сам архиепископ побеседовал со мной и нашел мои знания прекрасными. Я готовился принять священный сан. Мне казалось, что я стал сильным человеком, нашел свое призвание в жизни, и встретил в лице монахов людей, которые уважают меня и принимают, несмотря на происхождение и прошлое. Я всегда был очень энергичным и хотел использовать все свои силы, многого добиться пусть на духовном поприще, раз так сложилась жизнь.

На этом корабле я плыл проповедовать в Индию. Но радость и успокоение очень редко посещали меня, мне было так же плохо и одиноко на душе, как тогда, когда убежав из притона, я скитался по городу. Я никогда не чувствовал близости Господа. Эти грубые люди, которые непонятно за что ненавидят меня, в чем-то правы, многим не остается ничего, кроме как предаваться плотским утехам. Вы тоже, наверно, считаете меня сумасшедшим фанатиком, но ведь, как бы я ни был грешен, я тоже человек. Мне также хочется любви, понимания и человеческого тепла. Я всегда был этого лишен. Почему люди так жестоки и издеваются над всеми, кто на них не похож? – Ханс закрыл лицо руками и разрыдался как ребенок.

Отец Олег тяжело вздохнул.

– Я думаю, Господь не отвергнет вас и ваши труды. Вы должны поверить в милосердие Бога и простить себя и ваших обидчиков. И тогда вы почувствуете, что Всевышний существует и любит вас, ведь поверить в существование Господа гораздо проще, чем в то, что он неравнодушен к нам, к нашей жизни и страданиям.

– Не знаю, все так сложно. Я в своих проповедях говорил о Божьих карах, о страшном суде, о грехах и о сатане, но забывал о милосердии Господа. Я думал, что ненависть этих людей – наказание за мои грехи и меня никто никогда не будет любить, но это не ослабляло моей ревности. Этот страшный корабль как раз то место, куда Бог поместил меня за мои пороки.

– А вы никогда не думали, что ваши грехи это во многом следствие ваших несчастий и Господь давно принял ваше покаяние? Но вы сами не смогли простить, и в этом то и причина вашей душевной боли? – вздохнул отец Олег. – Да, действительно, принять все, что происходит в мире, без попустительства злу, конечно, – тяжелейший подвиг, это бесконечно сложно, и за это будет великая награда от Господа. Только таким образом можно обрести гармонию с миром, с собой и с Богом. В молодости я сам много сомневался, в какой-то момент я осознал чудовищный масштаб несправедливости, жестокости, разврата и зла на земле. То, что все это Всевышний допускает для нашего блага, казалось мне абсурдом. Но со временем я понял, зло наказывается, а добро награждается, в том числе и в земной жизни, и когда-нибудь наступит вечность без слез и страданий. И тогда раскроется подлинное величие человеческой души, ее совершенство, ее великие способности и блистательная красота.

– Хотелось бы, чтобы было так, – с грустью произнес Ханс. – Меня иногда неприятно думать о грубой чувственной человеческой плоти, которую можно унизить и заставить страдать. Религия говорит, что в загробной жизни наши тела станут более совершенными. Но даже мне, монаху, вечность представляется чем-то далеким как огни уплывающего лайнера на горизонте. Здесь на Летучем Голландце смерть порой казалась нам благом. Да и что есть смерть? Это полное прекращение бытия отдельной личности, безжалостный неотвратимый конец всему или переход в иную лучшую жизнь? Помните слова царя Соломона “крепка как смерть любовь”? Смерть величайшая страшная и чем-то прекрасная тайна. Только она примиряет человека с жизнью, перед лицом кончины все становится подлинным, обретает истинную ценность и смысл. Уверен, вам знакома эта цитата из Библии: “Будем есть и пить, ибо завтра умрем”. Завтра! Если люди знают, что умрут сегодня, они говорят не о пищи и питии. Мы привыкли жить, думая, что мы бессмертны, а правильнее было бы каждый день проживать как последний. Это было бы нравственно и достойно.

Но возможно ли такое? Наше подсознание отказывается верить в грядущее прекращение нашего бытия и это, мне кажется, подтверждает бессмертие души. Попробуйте представить себе, что ваше тело лежит перед плачущими родственниками, а поток сознания, бесконечный ряд образов, представлений, желаний и чувств, бывший вашим личным достоянием, исчез. И вас как загадочной прекрасной трогательной мыслящей страдающей сущности больше не существует. Это можно теоретически предположить, но не более того.

Но вернемся от теории к практике, сколько я не призывал покаяться матросов, все было бесполезно, – продолжал Ханс. – Но если бы проклятие было снято, я мог бы стать сельским священником. Редко-редко среди боли и отчаяния мне рисовались светлые картины, что наше путешествие по морю прекратилось. И я служу где-нибудь в деревне в горах, в маленькой церкви, прихожане любят меня, и мы вместе пьем вино по праздникам. Я прогоняю эти греховные фантазии, католическим священникам нельзя иметь семью, однако мне часто представляется нежное личико молоденькой экономки, которая помогала бы мне по дому. Но этого никогда не будет.

– Почему не будет? – мягко сказал отец Олег. – Богу все подвластно.

– А, может, я даже откажусь от идеи принять сан и займусь чем-нибудь другим. Возможно, напишу исторический роман о времени, в котором жил или уйду в монастырь на Святую Землю, где всегда солнце и тепло, мне говорили, что там почти нет дождей. О, я ненавижу дождь. Когда я убил Анриетту, был сильный ливень, и я в отчаянии бежал по темному сырому лесу под дождем. Эти ливни в шторм доставляют мне невыносимые страдания. Вот сейчас мне стало немного легче на душе. Я больше не буду им проповедовать, я устал, но что-то говорит мне, что это путешествие скоро закончится. А знаете, вы напились тогда, когда попали на корабль. И я тоже выпью. Я более трехсот лет не прикасался к женщинам и алкоголю. Может, теперь вернусь к обычной жизни.

Но я не хочу опять погрузиться в разврат, у меня в душе живет ненависть ко грехам, которые несут страшное зло. Я рассказывал о своей жизни только духовнику, и когда я излил вам душу, и услышал ваши добрые слова, мне стало легче. В моем сердце появился луч надежды и света. Но почему же все-таки люди на земле так ненавидят друг друга? – Ханс взял бутылку вина и удалился из каюты отца Олега, не дожидаясь ответа и не попрощавшись.

Данила немножко подремал в каюте, выпил воды и пошел разыскивать Соню. И опять его поиски не увенчались успехом. Он ходил взад-вперед по острову, но никого не увидел.

Тем временем помощник капитана Дирк прятался от матросов, искавших его по всему кораблю. Ему очень не хотелось отдавать свой последний бочонок рома семнадцатого века, который штурман очень берег и угощал нужных по бизнесу людей, среди которых попадались очень тонкие ценители вина и старинного рома. Сначала Дирк прятался в каюте капитана, потом незаметно залез в трюм. Но когда матросы тоже полезли туда, не очень счастливый обладатель старинного рома незаметно выскользнул из трюма через носовой люк и решил использовать последнее средство, отсидеться в кладовке. У штурмана тоже был ключ от нее, как и у боцмана. Дирк потихоньку пробрался в кладовую, открыл дверь и почувствовал, что там кто-то есть.

– Эй, кто здесь? Спасибо, вы открыли мне, мне так здесь надоело, – сказал отец Олег по-английски.

– А, это вы, – слегка улыбнулся Дирк.

Штурман оглядел батюшку с любопытством.

– Так это вы значит тот самый русский священник? Вы, наверное, начали проповедническую деятельность. То, что вас заперли здесь, видимо, результат этих подвигов.

– Да, в известной степени, – ответил отец Олег.

– Эти тупые матросы ненавидят всех, кто мыслит иначе, а я интеллигентный человек, ко всему отношусь философски толерантно и с иронией, мне было бы интересно с вами пообщаться, – сказал Дирк.

В это время их разговор услышали некоторые матросы, которые слонялись без дела по кораблю. Двое из них тут же появились в коридоре перед кубриком, где стояли штурман и священник.

– А, господин помощник, вот вы где, – сказал один из матросов с издевкой в голосе. – Вся команда просит вас поставить нам бочку рома. У вас ведь есть ром?

– Эй, – крикнул другой, – штурман здесь.

Послышался топот ног. В коридор начали набиваться остальные члены команды.

– Выкатите ваш бочонок, господин Дирк. Вы не обеднеете.

Будучи практичным человеком, штурман понял, что теперь ему не отвертеться. Он вздохнул, достал из кармана связку ключей, отстегнул один и швырнул на пол.

– Вот, возьмите, бездельники. В кладовке рядом с камбузом забирайте бочонок.

– Ура! – закричали все. Один из матросов схватил ключ и, сбивая друг друга с ног, они помчались к камбузу.

– Да, неудачно получилось, к сожалению, – сказал Дирк. – Однако, – он посмотрел на отца Олега, – я решил тоже совершить христианский поступок. Пойдемте со мной в каюту. Я угощу вас хорошим вином.

Пока они шли по палубе, матросы были заняты дележом рома из бочонка и не обратили на них особенного внимания.

В небольшой каюте Дирка посередине стояли: старинный стол и стул из темного дерева, приделанные к полу, сундук. Из современных вещей там были сейф, компьютер, несколько маленьких переносных холодильников и множество колбочек с реактивами, каждая из них была обернута толстым слоем ваты, видимо, чтобы предохранить от повреждения во время качки.

Дирк усадил отца Олега на стул, достал бутерброды с черной икрой, разлил по бокалам вино.

– Давайте выпьем скорее, а то эти негодяи скоро прикончат бочонок и придут требовать еще спиртного. Чего доброго, еще отнимут у меня последние запасы. Ваше здоровье! Священник только чуть отхлебнул из своего бокала.

– Итак, отец Олег, хочу с вами поделиться, – начал помощник капитана. – Я никогда особо об этом не задумывался и никогда не обращался к Богу. Он всегда был далеко от меня. Я жил, в одном мире, а Он был где-то в другом. Да, меня мучила совесть, но я не ассоциировал эти ощущения с Господом. В моем мире жестокого бизнеса, борьбы и успеха как-то нет места для Бога, на это не хватает ни времени, ни сил. Мне кажется религия это убежище для слабых духом. Человек ничего не может сделать здесь, и надеется на что-то на том свете. Каждый сам творец своей судьбы. Вы этого не испытали и вы не понимаете упоения властью и богатством. Я продаю наркотики и не жалею об этом, люди, которые их покупают, сами сделали свой выбор. Нет, святой отец, ваши слова меня не убедят. И что самое главное, я много общаюсь с современными людьми, и многие из них вообще не верят в Бога, ведь, возможно, они правы, не так ли, святой отец? – сказал Дирк.

– Среди верующих людей много великих деятелей политики, экономики и искусства. И, если Вы говорите, что невозможно объяснить упоение властью и богатством тем, у кого этого нет, то райское наслаждение и близость к Богу в душе человека, живущего по совести, тем более нельзя передать на словах. К сожалению, слепой человек не поймет рассказ о красоте этого мира. Если вы в душе хотите совершать зло, вы будете отрицать все религиозные и философские системы, говорящие о необходимости вести себя определенным образом, ведь все мы верим в то, во что хотим верить. Можно привести множество логических, исторических, психологических аргументов в пользу существования Бога. Но также существуют эмпирические, дедуктивные, индуктивные и так далее аргументы в пользу того, что Бога нет. Этот вопрос каждый человек сам решает в своем сердце.

Дирк был совершенно не настроен слушать отца Олега, ему самому хотелось высказаться.

– Ложитесь, отдохните, вы очень плохо выглядите, – предложил штурман. Отец Олег прилег и с оттенком грустной иронии взглянул на Дирка. Последний сел за стол и повернулся к священнику в пол оборота.

– Мне интересно другое, – начал говорить штурман, снова наполнив себе бокал вина, – если Бог существует то, что он думает о разделении общества, о деньгах и о наслаждении? О деньгах, которые дают одним уверенность и спокойствие, позволяют строить виллы и покупать роскошные автомобили, наслаждаться прекрасным отдыхом и дорогим вином, премьерами фильмов на каннском фестивале и изысканным обществом? А отсутствие этих денег превращает жизнь других в ад. Разве это не очевидный факт? Занимается ли Бог этим вопросом, и по какому принципу? Ведь вы считаете, что ничего не происходит без Его воли.

А наслаждение? Его создал Бог или дьявол? Влечение, тайная жизнь под покровом ночи – вот в чем сокровенный смысл бытия.

Некоторые называют это любовью. Но где грань между романтическим чувством и животной страстью? В любви возвышенное и плотское неразрывно связаны. Если их разъединить, это будет все равно, что отделить душу от тела, разрушится то прекрасное, непостижимое и мучительное, что мы называем земной любовью. Вам, наверно, покажется парадоксальным, но я считаю, что именно плотское влечение, а не загадочный духовный компонент есть душа любви. Именно страсть бессмертна. Томительное и сладкое желание, имеющее безраздельную, проникающую до мозга костей власть над телом и духом мы иногда проносим через годы, когда человек, которым мы обладали, давно не с нами. Я познал страсть без любви, без романтики, один обнаженный беззащитный зов плоти, это ранит душу, как чистый неразбавленный спирт обжигает горло, но почти сразу опьяняет, заставляет забыть вечную суровую печаль земли.

Под властью таинственного вожделения люди готовы пойти на преступление или на подвиг, отдать последнее любимому человеку или, не задумываясь, разрушить его жизнь. В минуты близости можно, наконец, сбросить надоевшие маски. Все становятся самими собой и многие в ненасытной жажде обладания причиняют боль физическую и душевную, разрушают чувства тех, кому они изменяют и иногда тех, кого любят. Люди привязывают других к себе страшной силой притяжения плоти, душевного острого мучительного желания, постыдной и сладкой близости, которая иногда приковывает к другому человеку сильнее, чем кандалы к позорному столбу. – Дирк достал бутылку рома и смешал с вином. – Вот такой самодельный коктейль, – усмехнулся он.

– Уж извините, я знаю о плотской любви все, что только может знать человек, – продолжал штурман. – Но одной вещи я до конца не понимаю, и этот вопрос давно мучает меня. Мне интересно, почему люди часто причиняют друг другу боль в постели и получают наслаждение? Может быть, это попытка и во время акта любви получить наказание за свои пороки, пройти очистительное страдание? Или это изобретение дьявола? Или это просто эротическое удовольствие, в котором не надо искать тайный смысл? Но все-таки, каким образом оно сочетается со страданием и причинением боли?

Да, я считаю, в боли есть нечто прекрасное и привлекательное. Женщина должна преклоняться перед своим партнером и наказание, сочетающееся с эротическим наслаждением, делает ее покорной и таким образом сохраняется мировая гармония. Раньше мне казалось, что, прежде всего мужчина получает удовольствие, причиняя женщине боль. Но здесь среди матросов есть один одноглазый старик, очень мудрый человек, его все уважают и он говорит, что всем женщинам нравится это, они в глубине души готовы даже умереть от боли, причиненной любимым человеком, и они умирают счастливыми. Может быть, он отчасти прав? Но, конечно, я не хотел убивать ее. Ну, ту проститутку, ах да, вы не в курсе о ком я, это было несколько веков назад. Однако, может быть, смерть не намного хуже жизни, ведь и церковь так говорит, хотя я в религии не особо разбираюсь и могу ошибаться.

Извините, я заговариваюсь, я пьян, мне всегда удавалось находить радость только в одном, в близости, в обладании только это нечто настоящее в нашем мире иллюзий, а деньги это власть, а власть тоже обладание. Она дает возможность проникать если не в тела то в души.

Отец Олег устал от пьяных разговоров Дирка и в изнеможении задремал. Но штурман сильно опьянел от карибского рома, смешанного с вином, и продолжал, думая, что священник слушает его с закрытыми глазами.

Я занимаюсь наркоторговлей. Поэтому я так сказочно богат. И вы знаете, не чувствую особенных мук совести по этому поводу. Мне даже кажется, что в этом несчастном мире горя, зла и предательства, изнурительного труда, разврата, корыстолюбия, насилия и прочей мерзости, я дарю людям возможность забыться. Я даю им кусочек сладких грез, идеального состояния, такой радости, которую они вряд ли получили бы иным способом на этой земле.

– Но позвольте мне тоже вам исповедоваться, – сказал Дирк, наливая себе вина в высокий бокал и опять мешая его с ромом. – Эту страшную тайну не знает никто, и не думаю, что вы кому-нибудь это скажете. Я продаю эксклюзивный наркотик, он сильнее героина, хотя привыкание к нему развивается с такой же скоростью.

Только я знаю его формулу. Еще во времена моей молодости до того печального инцидента с участием нашего дорогого капитана около мыса Доброй Надежды у меня был друг алхимик. Он искал формулу золота. Мой друг создал одно вещество, смешивая различные компоненты. В его мастерской был ужасный беспорядок. Один раз мы пили там чай, и он случайно вместо сахара положил в чашку белый порошок, который сам же синтезировал. После этого мой милый ученый был не в себе, видел прекрасные картины, хохотал, говорил, как он всех любит и прыгал по комнате с безумным лицом. Он был в восторге.

– Я искал одно, но Бог помог мне найти другое, эликсир забвения, – говорил мой друг, – это просто чудесно. Я видел удивительно прекрасные картины, летал над землей, а когда я принял еще большую дозу, то путешествовал по своей жизни, возникали люди и картины из прошлого, я был вместе с девочкой из моей молодости и видел мою маму, которая давно скончалась.

Вскоре он умер, как мы сейчас бы сказали от передозировки. Мой друг оставил мне кусок пергамента, на котором была написана формула этого вещества, больше никто о ней не знал. Алхимик говорил, что это вещество спасет человечества от зла, раздоров и войн и наступит царство всеобщей любви и благоденствия. Он был романтичным мечтателем и идеалистом. Мой друг был чем-то похож на вас, такой милый и добрый человек, который хотел блага всем на свете.

Я совсем забыл про этот пергамент, а потом через пару веков попробовал синтезировать это вещество и понял, что это была формула наркотика. Его можно получить с помощью несложной химической реакции, у меня в каюте есть минилаборатория, где я синтезирую зелье. Я никому не доверяю. Меня пытали представители международной наркомафии, чтобы узнать эту тайну, но по счастливой случайности экипаж Летучего Голландца бессмертен: они подумали, что я умер, а я очнулся уже на корабле.. У меня развитая сеть дилеров во многих странах мира, они отдают мне деньги за предыдущую партию, а я обеспечиваю их новым товаром.

Этот наркотик уникален, сначала под его действием начинаются галлюцинации, а в более высоких дозах, он, видимо, воздействует на участки головного мозга, отвечающие за память. Воспоминания, люди, события из прошедших лет видятся как бы наяву, и ты можешь делать все, что хочешь, чтобы исправить прошлое. Принимающим мой наркотик кажется, что они занимаются любовью с девушками, которые им когда-то отказали, обидчики просят у них прощения и так далее. Они будто заново проживают идеальную жизнь, это страшно затягивает. Но в более высоких дозах уже могут начаться кошмары, рассчитать нужную дозу можно, но это непросто. К сожалению, обычно у зависимых людей не хватает на это силы воли, они хотят усилить ощущение кайфа и, в конце концов, получают обратную реакцию, но все равно этот наркотик крайне популярен на черном рынке. Я сам никогда не пробовал это средство, я сильный человек и хочу жить настоящим.

Но один раз я все-таки пожалел о том, что продаю наркотики. Это было в российском городе Сочи. Наш корабль часто материализуется неподалеку от него после шторма. Я не очень люблю этот город, там жарко, влажно и грязно, а хороший сервис можно купить только за большие деньги. Это не проблема для меня, но общая убогость, и грязные переполненные пляжи раздражают даже, когда смотришь на них из окна кабриолета.

У меня там был сотрудник, так называемый дилер, женщина, распространявшая наркотик среди более мелких торговцев. Ее звали Ольга, ей было немного за тридцать. Блеклые русые волосы, короткая стрижка. Я не пытался завести с ней близкие отношения, она была совсем не в моем вкусе. Высокая, очень худая почти до болезненности, с маленькой грудью. Она вызывающе одевалась, что, на мой взгляд, ей совершенно не шло. Нос с горбинкой и неправильные черты делали ее лицо некрасивым, но его оживляли очень проницательные глубокие чуть раскосые по-восточному глаза, в глубине которых плавала ироническая насмешка, помогающая мириться с этим миром. Ольга ездила на внедорожнике, ее сын учился в частной закрытой школе в Лондоне, а дочь, очаровательная девочка лет пяти, жила с ней.

Мне нравилось общаться с Ольгой. Мне был близок ее взгляд на мир, “наш бизнес ничем не хуже любого другого, и надо жить с удовольствием и быть сильнее обстоятельств”. Мне нечасто доводилось бывать в Сочи. Наши умные иронические беседы о жизни доставляли мне большее удовольствие, чем изысканное обслуживание в борделях. Мы хохотали за рюмкой коньяка большой выдержки, и мне было интересно узнавать множество подробностей о современном, мало знакомом мне мире, в блестящем ироничном исполнении Ольги, которая могла бы выступать в качестве сатирика перед огромными залами.

Ольга рассталась с отцом своих детей.

– Не сложилось, – говорила она с грустью, – я некрасивая стерва и гораздо больше зарабатываю (я ей действительно очень много платил), а это так давит на самолюбие. Бывший муж нашел себе красивую, послушную. Но про него она вспоминала редко.

Ее любовью был чиновник Сергей. Она всегда называла его ”Сереженька”.

И он был единственным человеком, о котором она говорила только серьезно. Ее любовник занимал какой-то высокий пост в администрации Сочи и через его руки проходили большие суммы.

– Сереженька такой смешной, ему очень нравится, что я такая худенькая, поэтому я сижу на очень строгой диете, и он любит делать это в бассейне. У него иногда бывают проблемы и неудивительно, такая ответственная работа, нервы, а в воде всегда все прекрасно. В самый первый раз у него это произошло в бассейне, так трогательно, – Ольга, которой было совершенно не свойственно ничем восхищаться, рассказывая о нем, не могла скрыть свое обожание и восторг, как пятнадцатилетняя девочка, влюбленная в известного певца.

Сереженька”, которого я видел пару раз, показался мне мерзким типом. Полноватый с лысиной и пивным животом неспортивный невысокий мужчина лет сорока пяти, дежурная натянутая улыбка, какие-то бегающие узкие глазки. Я почему-то подумал, что такой человек неспособен заботиться о благе города, но способен воровать так, чтобы это никого не раздражало и с улыбкой вежливо расправляться с соперниками. Он, безусловно, был неглупым человеком, если достиг такого положения, но Сергей в принципе вызывал у меня какое-то отторжение. Может, я все-таки был подсознательно влюблен в Ольгу. Я думаю, умный мужчина может получать и эстетическое наслаждение от общения с женщиной, необязательно совершать животный акт.

Любовник помог моей сотруднице купить дом прямо на берегу моря, там было два бассейна: один в саду, другой в самом доме. Сергей был женат и не собирался разводиться, но Ольгу это устраивало.

– Есть условности, которыми мы не можем пренебрегать, дети, общественное мнение, ведь он занимает такое высокое положение, может, даже будет баллотироваться на пост мэра. Но я все равно довольна нашими отношениями, мне не нужна финансовая поддержка, у нас любовь. Все, конечно, сложно, но я, несмотря ни на что счастлива, лучше такое трудное счастье, чем брак со скандалами. Люди надоедают друг другу, когда все время вместе, от любого человека можно устать. Наши редкие встречи это праздник, фейерверк страсти. Сереженьке нужна отдушина, я спасаю его, у него такая сложная работа.

Но один раз она пришла несчастная и заплаканная.

– Оленька, что случилось? Я могу выписать тебе премию или сходим в ювелирный магазин, выберешь себе самый изысканный бриллиант, – предложил я совершенно искренне.

– О, вы так щедры, господин начальник, – грустно улыбнулась она, и тут же снова разрыдалась, – у Сереженьки появилась другая женщина.

– Но, насколько мне известно, Сереженька женат, и ты всегда это знала, – мягко напомнил я.

– Нет, это не то, еще одна любовница, она тоже такая худенькая как я, но девочка совсем, ей лет двадцать, моя подруга видела их в ресторане.

– Ну и что, настоящая любовь должна пройти проверку, эта безмозглая дура ему скоро надоест, и у него опять будешь только ты. А ты не хочешь ему отомстить, скажем, со мной? – осторожно спросил я.

– Нет, что ты! Еще шутишь, ты меня не понимаешь, мне так больно, – слезы портили ее и без того некрасивое лицо. Она отошла в туалет и пришла, улыбаясь.

– Я приняла наш наркотик, – прошептала она мне на ухо. – Никогда не приходило такое в голову, а сейчас это мне помогло. Отвези меня домой.

– Зачем, зачем, Оля, не смей этого делать больше! Наркотики не для сильных людей! Это не выход, для нас это просто бизнес, ты же знаешь, – мне стало жаль ее.

Я привязался к ней. Я ведь так одинок, и женщины на одну ночь не могут быть подругами, а с ней мы были знакомы почти десять лет. У нас было что-то вроде настоящей дружбы, – усмехнулся Дирк.

– Я не сильный человек, нет, не сильный, я слабая женщина, – говорила она сквозь слезы. – Эта маска дорого мне дается, я так хочу, чтобы меня любили. Я знаю, ты хорошо относишься ко мне, но ты просто друг и сказочный богач из другого мира, это не то. Понимаешь, я устаю от бизнеса, от всех проблем. Я просто хочу немного любви. Он использовал меня и нашел вариант помоложе. Я тешила себя иллюзиями, у Сереженьки не было настоящего чувства. Был только сeкс, привычка острая, мучительная, но не более. Эта привязанность проникает в мозг, одурманивает его как алкоголь, но сердце свободно, да его сердце было свободно.

Потом у нее начались галлюцинации, она лежала на диване перед огромной плазменной панелью, с блуждающей улыбкой и невидящими глазами, мое сердце разрывалось и хотелось остаться с ней. Но пришлось возвратиться на корабль.

Только через несколько месяцев я смог попасть в Сочи. Телефон Ольги давно не отвечал. Я приехал к ней домой. Мне долго не открывали. Я пришел в бешенство, стучал ногами, кулаками и чуть не вырвал звонок. Наконец, ворота открыл Сергей. Он был в одних шортах, огромной ковбойской шляпе и пляжных тапочках. Чиновник смотрел на меня с неприязнью. Мы сели на скамейку около ворот. Я мельком увидел, как из открытого бассейна выходила худенькая девчонка в стрингах.

– Послушайте, – начал Сергей, – я знаю, что вы хотите спросить, где Ольга. Она в тюрьме. Да, к сожалению. Я знаю, чем вы занимаетесь, это не могло привести к добру. Она стала принимать наркотики и как-то ее взяли с товаром. Я давно хотел порвать с ней из-за вашего бизнеса. Но мешал проклятый сeкс, вы, должно быть, знаете, как это затягивает. Я столько раз просил ее бросить распространять ваш товар, как жаль, что она не послушала меня. Но вы не поймете, для вас главное нажива, вы не жалеете ни молодежь ни их родителей. Я как чиновник знаю, сколько проблем от наркомании.

– Не вам меня судить, – раздраженно прервал я. – Позвольте узнать, что вы делаете в ее доме?

– Это мой дом, мистер, сэр, не знаю, как к вам нужно обращаться. Мы вместе с ней его покупали, он оформлен на меня, это моя собственность.

– А где ее дочь?

– О ней заботится государство, я жертвую на тот детский дом, где она живет, там прекрасные условия.

– Ну, вы и скотина, не могли помочь любимой женщине избежать тюрьмы с вашими связями, – рассвирепел я.

– Не стройте из себя первокурсницу, вы же тоже с ней спали, чертов миллионер, помогайте ей сами. Мое общественное положение не позволяет влезать в эту грязь. Вы не представляете, сколько людей спит и видит, как бы найти на меня компромат.

Я сказал ему все, что я о нем думаю, в нецензурных выражениях и ушел, хлопнув дверью. Наведя справки, я узнал, что Ольга умерла в тюрьме от передозировки. Вот тогда я единственный раз пожалел, что торгую наркотиками.

Тут неожиданно в каюту стали с силой стучать и, похоже, колотить ногами.

– О, Всевышний, в наказание за мои грехи Ты не даешь мне возможности даже спокойно насладиться этим ромом с вином, – простонал Дирк, картинно воздевая руки к потолку. – Умоляю Тебя, прояви милосердие ко мне и порази громом этих сынов дьявола, которые нарушают мой покой.

В дверь толкнули еще сильнее, и послышался крик капитана:

– Открывай немедленно.

Дирк нехотя открыл дверь.

– Соня, у тебя? – закричал капитан, ворвавшись на середину комнаты и оглядывая помещение.

Александр был раздражен, глаза метали молнии. Капитану явно было очень жарко, он закатал рукава и расстегнул ворот белой рубашки, пляжные резиновые тапки смотрелись на нем несколько забавно.

– Ты был с ней? Ты видел ее сегодня? – капитан тяжело дышал и сжимал кулаки от ярости. Сосуды в глазах полопались, и его красное от жары небритое лицо, прорезанное глубокими морщинами, казалось страшным.

– Я не видел Соню, я занят душеспасительной беседой с пастырем, – ответил Дирк, опять уселся в компьютерное вращающееся кожаное кресло дорогой модели, привинченное к полу, и быстро проглотил прямо из бутылки остатки рома. – Но я понимаю ход твоих мыслей. Ты беспокоишься о ней и напрасно. Сейчас твои устаревшие понятия никому не нужны. В их современном обществе институт брака остался лишь как ничего не значащая формальность. Молодые мужчины и женщины почитают за честь иметь как можно больше партнеров и в совершенстве постичь искусство наслаждения. Хотя бы ради этого стоило жить так долго. И поэтому тебе не нужно жалеть о твоих неосторожных репликах в адрес высших сил около мыса Доброй Надежды, ведь благодаря тебе мы можем близко, очень близко познакомиться с людьми третьего тысячелетия и узнать от них что-то новое.

– В гробу я видел твои шутовские выходки, – прокричал капитан, который был вне себя от ярости. – Дирк, скажу тебе откровенно, меня выводит из себя, бесит многое, но больше всего на свете твои деньги, твой великий бизнес по производству отравы, твоя тупая ирония, твои чертовы разглагольствования про сeкс, боль и наслаждение, прибереги это все для портовых шлюх. Ведь более близких людей у тебя нет, правда? Думаю, хорошая затрещина, как раз то, что тебе нужно.

Александр с размаху ударил Дирка в ухо, последний упал с кресла. Штурман был очень пьян, он что-то простонал о том, что Бог должен был отправить капитана в вечное странствие не по морю, а по горящей лаве в преисподней и отключился.

Тем временем, отец Олег, задремавший под монотонный голос Дирка, проснулся от криков.

Священник молча нахмурившись наблюдал за происходящим.

– Господин капитан, этот Дирк, которого вы ненавидите, на самом деле тоже человек, достойный сострадания, – сказал отец Олег и встал. – Я, наверное, пойду.

– Я хотел бы с вами поговорить, хотелось бы узнать, что вы скажете в ответ на вопрос, который мучил меня всю жизнь, – обратился к священнику капитан, – пойдемте в мою каюту, может быть, и дети как раз подойдут, я их ищу.

– Пойдемте, – согласился отец Олег. Они прошли по палубе. Пустой старинный парусник, с покосившимися старыми мачтами и оборванными парусами, чуть раскачивающийся на волнах, удушливый запах, усиливаемый тропическим зноем, воспоминания о мистическом проклятии – все это вместе невольно вселяло беспокойство, переходящее в животный панический страх, как тишина и незапертая входная дверь в квартире близкого человека, которого вы пришли искать. Воздух, казалось, был пропитан не только зловонием, но и тревогой, ужасом и отчаянием. Жара стояла такая, что, казалось, можно было готовить еду на досках, нагретых раскаленным солнцем. Внезапно мужчины услышали пронзительные крики стервятников совсем недалеко от корабля.

– А-а, они чуют приближение смерти, странно, ведь мы не можем умереть. Но, значит, кто-то все-таки умрет, пути Господни неисповедимы, интересно, кто это будет, я или, может быть, вы? – капитан говорил мрачно, без всякой иронии в голосе и от этого даже священнику, который на самом деле был храбрым человеком, стало немного не по себе.

Наконец, они пришли в каюту капитана. Александр открыл сундук, достал оттуда бутылку рома и две кружки, плеснул себе и священнику. Он знаком пригласил отца Олега за стол, и они присели на два привинченных к полу стула.

– Прежде всего, хочу принести свои извинения, – начал капитан, – я слышал, что мои матросы ужасно поступили с вами. Они ожесточились за столько лет такой жизни, я уже не имею на них никакого влияния, здесь все меня ненавидят. Команда со мной может поступить так же, как с вами.

Александр сделал большой глоток рома, отодвинул кружку, положил локти на стол и обхватил голову руками. Священник только чуть пригубил свой напиток.

– Да, и еще вы наверно слышали про то, что произошло со мной около мыса Доброй Надежды, про это откуда-то узнали моряки всего мира и даже те, кто всю жизнь прожил на суше, – он горько усмехнулся. – Тогда светлый человек или ангел или призрак, не знаю точно, кто это был, произнес, что Бог может помиловать нас, если мы этого захотим. Мы все желали этого так, как хочет пить умирающий в безводной пустыни, но никто не спасал нас. И я уже стал думать, что явление, бывшее нам, никак не связано с потусторонним миром, может, это был просто мираж, коллективная галлюцинация. Так мне говорил один современный человек.

– Видимо, ангел имел в виду, что вы должны захотеть, чтобы Господь помиловал ваши души, а для этого нужно раскаяться и измениться.

– Итак, я должен раскаяться? – тяжело вздохнул капитан. – Но как? В чем? Да, я сожалею, мучительно сожалею обо всем, но что я могу сделать? Почему-то Бог всегда казался мне немилосердным, Он посылает богатство и счастье немногим и непонятно за какие заслуги, чаще людям безнравственным и злым, а остальные вынуждены мучиться и страдать, работать, выбиваясь из сил, и не иметь ничего кроме одежды и пропитания. Весь мир кажется мне чуждым, враждебным, равнодушным, в нем и близко нет той любви, о которой говорил Христос. Я и до этого проклятия никогда не чувствовал, что Господь нас любит, иногда мне даже казалось, что ненавидит, особенно в периоды моего мрачного настроения. Я всегда фактически жил как в аду, за редким исключением и неужели я прогневал Бога больше всех? Мне известны многие люди, которые совершали гораздо больше грехов и чувствовали себя лучше, были уверенными в себе и довольными. Радость и счастье больше зависят от достатка, чем от духовных причин. Эта простая и банальная истина всегда казалась мне верной. Хотя она уже не имеет никакого значения в моей ситуации.

Я иногда обращался к Богу, просил Его избавить меня от мучительных приступов мрачного и злого настроения, но это было будто сотрясание воздуха, мне казалось, что Он не слышал меня. Или Господь считал, что облегчение моих страданий можно отложить на потом, ведь у него “Один день как тысяча лет и тысяча лет как один день”, “Его мысли не наши мысли”, Его логика нам недоступна. И, если Всевышний считает, что нам полезнее жить плохо и страдать по одному Ему ведомым причинам, то ничего с этим не поделаешь, Бог как непробиваемая стена.

И еще, святой отец, вы не ходили на парусных судах ост-индской компании из Голландии в Индию. Вы не знаете, что такое переходы по двадцать суток в шторм, вы не представляете, что мы чувствовали, когда на корабле, в нашем единственном доме, который защищал нас, появлялась пробоина, и только два дюйма сырой древесины отделяли нас от смерти. Вы не знаете, что происходит, когда звереют люди и кончается пресная вода. Мне приходилось есть солонину, непрестанно рисковать жизнью, не высыпаясь в тесной вонючей клетке, называемой кораблем. И весь этот кошмар, усиленный в десятки раз, продолжается до сих пор.

Вы говорите: отказаться и признать свою неправоту. Твердость, непоколебимое стремление к цели помогали мне справляться с тяжелейшей задачей – быть капитаном на парусном судне. Я не говорю об опасных встречах с дикарями, пиратами, испанцами, португальцами. Жестокость, гордость, упрямство – это моя натура, мое я, то, что помогало выжить в невыносимых условиях. Если я откажусь от своих страстей, то потеряю себя. Что у меня останется? Я стану безвольной куклой, жалкой тряпкой и потеряю самоуважение. Человек, потерявший уверенность в себе, никто. Хотя я и так уже ничто, призрак, скитающийся по морю, но я не могу измениться.

Священник посмотрел на капитана и некоторое время хранил молчание, обдумывая услышанное. Затем он заговорил:

– Да, я понимаю, что вы пережили очень много, мы не всегда здесь на земле можем понять смысл того, что происходит. Страдания необходимы нам как хирургическая операция тяжелобольному с гнойным поражением органов. Ваши беды кажутся вам выше человеческих сил, и вы не верите, что сами можете все исправить, и, тем не менее, это так, – сказал отец Олег. – Вы не чувствуете любви Бога потому что у вас самого в душе нет любви и прощения, так не может увидеть красоту мира человек, одевший черную повязку на глаза. Господь нас слышит и обязательно исполнит наши молитвы, когда мы будем готовы, если мы сами хотя бы попытаемся творить Его волю. И на настроение человека влияют материальные вещи, но и наше положение в обществе и финансовое состояние также зависят от Бога. Конечно, многие достигают всего через грех, через обман, но это никогда не проходит без трагических последствий.

И самое главное, не надо терять уважение к себе, не надо отказываться от своей воли, от чувства собственного достоинства, от мужества, от силы воли. Эти качества можно подчинить служению добру. Нужно избавиться от ненависти, от жестокости. Может быть, и жесткость надо проявлять, но без злобы. Вам надо раскаяться в том, что вы бросили вызов Богу из-за чрезмерной гордыни, в убийствах и в других грехах, и тогда все изменится, и ваши потомки смогут спастись.

Александр молчал. Он был раздражен. С одной стороны, в словах отца Олега он увидел смысл, а с другой, помимо воли в нем стало подниматься страшное сопротивление против того, что говорил священник. Чувства капитана раздвоились, где-то внутри начала загораться надежда, а на поверхности стала подниматься какая-то дикая ярость против отца Олега. Александр почувствовал, что им овладевают страсти, похожие на те, которые обуревали его в тот момент, когда возле мыса Доброй Надежды он стрелял в Франка и выкрикивал страшные слова в лицо ангела. Капитан вскочил со своего места, страшными глазами посмотрел на священника, но потом снова сел, вцепился руками в край стола, его лицо исказила гримаса злобы. Отец Олег молча смотрел на него и молился про себя. Минут пять Александр сидел так, сжав зубы, вцепившись в стол, справляясь со своими чувствами. Наконец-то он обрел способность более-менее спокойно говорить. Ярость все еще клокотала, но уже он мог подавить желание реализовать ее в действие.

– Вы знаете, – заговорил капитан, а тем временем надежда медленно разрасталась в его душе, – я хочу поговорить о другом, об одиночестве. Я был всегда так бесконечно одинок. Человек всегда один перед лицом жизни, перед лицом смерти и вечности, это очень страшно. Мои родители, обедневшие дворяне, были религиозными людьми, и я слышал о таком понятии как “единение с Богом”, но, что это значит, я не понимаю.

И во время приступов плохого настроения, которые мучили меня, никто не мог мне помочь, понять. С женой я иногда забывал об одиночестве, но не всегда. Интересно, мне казалось, что я и море понимали друг друга, мы с ним были один на один, у меня и у водной стихии было что-то общее, – лицо капитана просветлело, он чуть смущенно улыбнулся. – Море было бурным, непредсказуемым, жестоким и страшным, но иногда оно успокаивалось, сияло солнце. И я смотрел на эту бесконечную лазурную гладь, мне было так светло на душе, мысли уходили куда-то далеко и я мечтал о чем-то необъяснимо-прекрасном, что когда-нибудь случится со мной. Словами нельзя до конца передать, что я чувствовал тогда. Меня считали озлобившимся жестоким развратным почти безумным, никто бы не поверил, что я умею мечтать, всем было наплевать на мои душевные страдания. Да, я любил море больше всего на свете, но сейчас оно стало другим, мы все время попадаем в шторм и не видим бликов солнца на воде, – и капитан снова помрачнел.

– На суше, сравнивая себя с успешными и богатыми людьми своей страны, я ощущал себя жалким неудачником, и мне было очень больно, – продолжал Александр, он нахмурился, и морщины на его лице стали глубже. – Каких качеств, позволивших им добиться успеха, у меня не было? Силы воли, ума, твердости, деловой хватки или мне просто не повезло? Этот вопрос мучил меня, и ответа не было. Но в море я был хозяином и Богом.

– Вы хороший человек, господин капитан, но ваша чрезмерная гордость лишает вас радости жизни, вы не можете смириться перед Всевышним. Поймите, человек, не теряет своего достоинства, когда раскаивается и обращается к Господу.

Александру показалось, что он начинает что-то понимать, но вдруг в его душе опять поднялась страшная ярость. Он как бы против воли прохрипел в ответ на последние слова отца Олега: “Нет!”. Капитан вскочил, злобно вращая глазами. Опять больших усилий стоило ему овладеть собой. Александр сел за стол, налил вина, дрожащей рукой влил себе в горло.

– Прошу извинить меня. Мне нужно искать Соню. Мы еще поговорим с вами. Можете остаться в моей каюте и отдохнуть.

Тяжелыми шагами, шатаясь, капитан вышел из каюты.

Священник долго сидел за столом, положив голову на руки, и потом в таком положении заснул. Он очень устал от всего пережитого. Отец Олег проспал часа два, проснулся он мгновенно, как будто кто-то его толкнул. Священник сразу встал, подошел к умывальнику, умыл лицо, руки, поправил на себе облачение и стал молиться на восток, поскольку икон в каюте не было. Он долго молился, клал земные поклоны. Это заняло часа полтора. День склонялся к вечеру. Потом отец Олег решительно подошел к зеркалу, посмотрел на себя, оправил волосы, трижды перекрестился и сошел по трапу на берег.

А тем временем обстановка накалялась, настроение команды можно было сравнить с затишьем перед бурей. Найденное спиртное было давно выпито, прикончено много съестных припасов. Все возможные конфликты между недоброжелателями уже завершились ссорами и драками. Одни матросы спали под деревьями, другие слонялись без дела.

Когда отец Олег сошел на берег, в нем увидели объект, который мог скрасить их скучное существование. Около священника сразу собралась группа с Крабом во главе. Отцу Олегу не дали сказать и двух слов, быстро связали ему руки, ноги, привязали к запястьям длинные веревки и притащили обратно на корабль. Двое матросов поднялись почти до верхушки мачты, подтянули отца Олега на веревках наверх и привязали его руки к верхней рее, а ноги к мачте. Итак, священник оказался распятым в этот раз очень высоко над морем. Ему стало плохо от жаркого ветра. А знойный день приближался к темному таинственному благоухающему тропическому вечеру, обещавшему отдохновению и прохладу. После заката должна была прийти нежная жаркая ночь, которая будто обещала радость и покой всем, кроме обитателей Летучего Голландца.

Let’s block ads! (Why?)

Сегодня в СМИ




Свежие комментарии


5ebb2185774a6d7b764d45795d2f92b1?s=35

Сергей Удалов 29.04.2019 21:04

hm
5ebb2185774a6d7b764d45795d2f92b1?s=35

Сергей Удалов 29.04.2019 15:37

*у нас