Альтернативный подход к вопросу о репрессиях


Континенталист, 12.01.2019 16:54   –   cont.ws


Когда спор идёт о репрессиях какого-то режима, вопросы обычно ставят по принципу: сколько их всего было, правда это или нет, и много это или мало. Понаблюдав за такими обсуждениями, и поучаствовав в них тоже, и проанализировав эту тему, я пришёл к выводу, что это не те вопросы, с которых надо начинать. И я стал ставить вопросы иначе.

Когда идёт спор о каких-то репрессиях, то первый вопрос у меня всегда начинается с того, какое отношение к ним имеет тот, кто их оправдывает. Например, если приходит к власти какой-нибудь нацистский режим, и начинает репрессировать, допустим, евреев, но при этом подымает экономику и военную промышленность, то потом, когда кто-то начинает такую политику защищать, самым интересным вопросом является, кто именно он сам-то будет? Если это еврей, который говорит: «Да, я понимаю, что меня бы там убрали, но при этом я считаю это оправданной жертвой, и ради такого дела я готов пострадать…», то ему придётся что-то вроде: «Ну что же, это твоё мнение – ты имеешь на него право, я с ним не согласен, но, если ты так готов отвечать за него, придётся с ним считаться…». Но только такие евреи если и найдутся, то разве что в домах для умалишённых, и их раз-два и обчёлся, а вот не евреев, которые готовы оправдывать такой режим, в сравнении с ними будет куда больше. Поэтому, если не-еврей в такой ситуации выступит со своим «А я считаю, что это правильно…», то мне захочется ему ответить «Может быть, будучи евреем, ты бы и сказал то же самое, но куда более вероятно, что ты говоришь так только потому, что таких, как ты, это не касалось. А вот если бы вместо других это касалось бы тебя, ты бы начал изворачиваться, и нашёл бы причины выступать против».

Аналогичным образом обстоит дело и в отношении репрессий против инакомыслящих. Инакомыслящие – это люди, которые мыслят иначе, чем большинство других. И если большинство думает вроде как правильно, то инакомыслящие – это те, кто заблуждаются, а вот если большинство только думает, что думает правильно, а на деле ему не хватает иммунитета к той лжи, которой ему промывают мозги, то инакомыслящие – это единственные, кто могут раскрыть ему глаза. И если в обществе творится какая-то несправедливость, замалчивать которую выгодно хозяевам положения, а все молчат, потому, что недопонимают её суть, то инакомыслящие – это как раз те, кто молчать не будет. И если за правду начинают преследовать, то преследование грозит только тем, кто не может молчать о том, что он видит и что понимает. И когда те, кому не дано понимать того, что понимают эти, начинают оправдывать такой режим, они могут искренне верить в том, что поступают правильно. Но только это не выводит их из категории людей, которых их же недопонимание и спасает от этого преследования. И поэтому, когда такие люди начинают толкать мне своё мнение, то для меня оно, как мнение тех не-евреев, которые все такие решительные, но только почему-то среди них стабильно не оказывается никого, кому кого судьба заставила бы за такую позицию отвечать. Поэтому и не убеждает меня их мнение (особенно, когда построено больше на эмоциях, чем на серьёзных доводах), но только как-то чаще всего стабильно туго получается у защитников таких режимов с пониманием причины такого к их мнению отношения. Почему? Да, действительно, с чего бы это вдруг?

Второй вопрос в споре о репрессиях у меня касается того, о репрессиях кого идёт речь. Потому, что по-разному мыслящих людей нельзя измерять одинаковыми цифрами. И если общество сравнить с организмом, то ставить вопрос, сколько процентов клеточек он должен потерять, чтобы это считалось «сильное бо-бо», тупо. Острее поставить вопрос сначала о потере каких клеточек идёт речь, а потом уже сколько. Потому, что если речь идёт о жировых отложениях, то для иного организма и потеря большей части своей массы может быть допустимой. А вот если о нервных клетках, то гибель даже малой доли одного процента будет катастрофической.

Аналогичным образом обстоит дело и в политике репрессий: уничтожь определённый процент свободомыслящих умов, и общество потеряет иммунитет к манипуляции сознанием. А последствия могут быть какими угодно – и для самого общества, и для других обществ тоже. А процент этот не так велик, потому, что большинство людей по натуре своей конформисты, которые всегда предпочтут думать, как все, и идти, куда всех ведут. А если и не все сразу, то постепенно, и поэтапная обработка общества к этому результату рано или поздно приводит. Поэтому в споре о репрессиях упирать на один общий для всех процент, и спорить, много это или мало, может только тот, кто не понимает, как устроена структура причин и следствий. Измерять надо в первую очередь последствиями, а потом переходить от общего к частному. Но чтобы это делать, надо напрягать свой мозг и анализировать. Но что делать, если людей не только не учили это делать, но и наоборот, всячески приучали этого не делать? Разве что, включать инакомыслие. Хоть иногда. Но только некоторым умам с сущностью «жировых клеток» этого почему-то иногда принципиально не хочется.

Какой процент общества необходимо уничтожить репрессиями, чтобы случились непоправимые беды? Ну, например, у Гитлера политических репрессий было четыре процента. Всего лишь четыре процента людей для него представляли проблему в отношении того, что он собирался сотворить. Остальные были не проблема – по крайней мере, так он оценил. И он не просчитался. Оставшиеся девяносто шесть оказались марионетками, способными по его указке творить то, что ещё десятилетие назад им бы самим показалось безумием, и при этом не задавать никаких вопросов. И одни резиденты этой системы будут творить такое, что их после этого и людьми нельзя назвать будет, а все остальные будут сидеть у себя дома, и вести себя, как будто ничего не происходит. И ничего не желать менять, и не желать говорить, и ничего не хотеть слушать. И любые попытки что-либо объяснить типичному представителю этой массы, что они в чём-то виноваты и что-то обязаны, натолкнулись бы на упёртое нежелание понимать, от которого все разумные доводы отлетали бы, как от стены горох.

Как вы думаете, уважаемые читатели: к какой части относитесь вы? К четырём процентам способных представлять проблему для создания такого режима, или к потенциальным девяносто шести, которых куда погонят, туда они и пойдут? Всё просто: если вы сомневаетесь, хватило ли бы вам инакомыслия не попасть в эти потенциальные девяносто шесть процентов, и постоянно об этом думаете, то, возможно, вы к ним не относитесь. А если вы точно уверены, что вы не попали бы, и слушать ничего не хотите, и ваша реакция «да пошёл ты, автор, я точно знаю, что я не такой, потому, что точно знаю!», то вы как раз относитесь к примерно тем девяносто шести процентам, которые именно так и думают (или не думают об этом вообще). Потому, что все самые серьёзные ошибки делаются самым серьёзным выражением лица, и тот, кто ошибается жёстче всех, чаще всего принципиальнее всего уверен в обратном. И именно такими людьми легче всего управлять – теми, которые, чем меньше думают, тем больше во всё уверены.

Вернёмся к нашим баранам. Как же такое может получиться, что, уничтожив какие-то четыре процента, всех остальных можно превратить в невменяемую массу, которая будет с полной уверенностью в своей нормальности творить то, что ещё несколько лет назад им самим показалось бы безумием? А дело в том, что все люди разные. Одни сильные. Другие умные. Третьи смелые и решительные. И одни и умные, сильные и смелые сразу, а другие только чем-то одним каждый выделяется. Ещё есть совестливые и бессовестные, и есть добрые и злые. И есть такие, в которых ничего хорошего нет, зато есть другое, трусость, подлость и наглость, и прочие качества из этой категории, и у кого-то по отдельности, у кого-то в наборе.

Люди, которые одновременно сочетают в себе сразу несколько позитивных качеств, встречаются реже, чем те, кто отличается чем-то одним. А кто всем блещет сразу, вообще реже всего. А теперь давайте подумаем: что будет, если взять ведро молока, ведро сливок, ведро сметаны, и ведро помоев, и смешать это всё в общую массу: четыре ведра молока, четыре ведра сливок, четыре ведра сметаны, или четыре ведра помоев? Аналогичным образом бывает с человеческим обществом, если взять умных и много знающих, но не решительных людей, и сильных со смелыми, но не очень умных, и добрых с честными, но не сильных и не умных и не смелых, и трусов с подлецами, то всё общество вдруг может начать себя вести, как сборище трусов и подлецов, не способных ни на одно порядочное действие.

Конечно, может быть и наоборот, и общество поведёт себя, как сбор умных, сильных, смелых и порядочных людей, но это только в случае, если каждый займёт то место, на котором потребуются именно те качества, которые у него как раз есть. А если всё расставить наоборот, то и результат будет противоположный. Всё дело в том, как структурировать общество. Так вот, если всё расставить так, чтобы умные и совестливые боялись говорить, потому, что знали, что их никто не защитит и не поддержит, а сильные и смелые не понимали, против чего надо выступать, потому, что самим не сообразить, а те, кто знают, молчат, а все остальные, как бараны, шли туда, куда направляет общее движение, то всё общество может делать сколь угодно аморальные вещи, и никаких возражений ни от кого ни по какому поводу чего не прозвучит. И в рамках этого можно потихоньку менять общество, и заставлять умного и порядочного постепенно превращаться в хитрого и подлого. Сильного и доброго в сильного и злого. А не умного и не сильного, но относительно порядочного в силу воспитания человека в непорядочного. Главное, убрать тех, кто мог бы быть и умным и сильным и смелым сразу, и желательно сразу. А вот для этого и нужны политические репрессии. И у Гитлера они были. И они были не все разом – они шли волнами. Поэтапно, убирая из общества на каждой стадии процесса то, что мешает готовить новую стадию, с выставлением на соответствующие места нужных для этого элементов. Сколько они забрали всего от общества? Четыре процента.

Прежде, чем переходить к третьему вопросу, сделаю небольшое отступление, разберу одно сопутствующее явление, без которого в таких процессах не обходится. Есть такой элемент в обществе, который этот процесс всегда готов активно поддержать. Сами они себя называют «патриоты», но я лично зову их фашисто-патриотами. Почему – да потому, что обычный патриот для меня, это человек, который любит свою землю, свою природу, свою культуру, свой язык, достижения своего народа, и который готов при необходимости идти в бой, чтобы это всё отстоять, но который относится с определённым уважением к аналогичным чувствам и правам живущих на других землях людей. Фашисто-патриот устроен иначе. Для него свои патриотические ценности священные и великие, а чужие – дерьмо, которое обязательно надо растоптать. Без этого он просто не может, как быдло-гопота не может без того, чтобы не докопаться на улице поздно вечером до какого-то прохожего, которого им надо развести и отпинать. Только обычно фашистопатриот не может об этом говорить в открытую до поры до времени – пока общество не дошло до нужно кондиции, у него кишка тонка. Поэтому он прикрывается личиной простого патриотизма, и кричит о том, какая его родина великая и как её надо защищать. Этим «защищать» у него называется наращивание военной мощи, которая потом будет использована для нападения.

Отличить фашисто-патриота не так уж трудно: он никогда не спрашивает, что ты сделал для человечества; он всегда спрашивает только, что ты сделал для своей страны. И из множества политических вопросов, которыми он постоянно каждый день трезвонит, вы не найдёте ни одного разбирательства, в котором он бы волновался о проблемах жителей других стран (если только не планирует иметь их союзниками). Он всегда волнуется только о своём народе так, как будто других народов просто нет. Думать о других он принципиально не может, так же, как та гопота не станет думать о благополучии того прохожего. И вот это принципиальное игнорирование вопросов благополучия других народов и есть форма проявления его изначальной агрессии, которую он прячет под личной «обычного» патриотизма, и ждёт, когда настанет момент, чтобы стало можно, наконец, сорвать с себя эту жмущую его сознание маску, и явить всем свою истинную сущность. Короче, птицу видно по помёту.

Первый признак фашисто-патриота – это патриотизм, который прёт чуть ли не из ушей. Ведь когда такие, как Гитлер рвутся к власти, кто за них первыми бегут голосовать: либералы, или самые ярые патриоты? Вот такие патриоты всегда кричат «Родина! Родина!», и всё время повторяют, какая она великая. Причём великая она у них потом оказывается настолько, все остальные страны что в сравнении с ней – просто дерьмо, которое коптит небо и мешает дышать их «Великой Родине». Такие патриоты имеют тенденцию в каждом действии соперников своей «Родины» вопиющую неправоту и сплошную подлость, а в каждом действие своей страны несомненную правоту, чтобы она не сделала, и готовы перевернуть всё с ног на голову, доказывая оправданность её действий. И именно из таких потом получаются самые лучшие солдаты, готовых во славу «Родины» топтать чужие жизни и свободы.

Второй признак фашисто-патриота – любовь к сильной власти. Потому, что ту позицию, которую они занимают, доказать правдой в принципе невозможно; её можно доказать только силой. Но поскольку в их сознании чаще всего понимание дела оказывается перевёрнутым наоборот, то правдой у них оказывается их собственная позиция, а противопоставляемая ей неправдой. А поскольку бороться с такой «неправдой» оказывается возможным только силой, то им и нужна такая власть, которая сможет это осуществить максимально быстро и эффективно. На их языке это называется «Нам нужна сильная власть, которая наведёт порядок!»

Третий признак потенциального фашиста – это нетерпение к инакомыслию. Если кто-то хочет иметь своё (отличное от их) мнение, и иметь право его высказывать, то в отношении этого они сразу занимают позицию, что это надо решительно пресекать. Потому, что если они этого не будут делать, то может рухнуть всё то, что они доказывают, и этот момент они понимают достаточно чётко. На их языке это называется «Послужить своей стране», и «защищать Родину», и т.п. оборотами. И как только в их руках оказывается власть (а точнее их руки оказываются развязанными фашистской властью), они сразу начинают творить преследование инакомыслящих.

Такие элементы есть в каждой нации, и их гораздо больше, чем четыре процента, и количество их возрастает соразмерно наглости самого режима, а наглость соразмерно его военной мощи. И им только дай власть и рупор, и их более активная часть тут же индуцирует и подтянет под свои знамёна еще и целую рать более пассивных личностей. И вот эта сила и готова способствовать репрессиям против тех, кто им мешает творить то, ради чего они живут. А теперь возвращаемся к основной теме и выводим третий вопрос: что можно считать последствиями этих репрессий?

Последствиями гитлеровских политических репрессий можно считать войну, в которой страна потеряла десять процентов своих жителей, и которая была бы в таких масштабах невозможна, если бы общество оставалось в более адекватном состоянии. Поражение со всей вытекающей из этого разрухой, и наказание за эту войну, в которой страна оказалась разорванной на две части, каждая из которых оказалась под пятой одного из бывших противников. И разлучение близких людей разделением на десятилетия стеной, при попытке пересечь которую убивали на месте. И в меру того, насколько это всё было бы невозможно, если бы страна не была перед этим доведена до столь неадекватного состояния, всё это можно считать последствиями политических репрессий и записывать на их счёт.

К сожалению, вся загвоздка в том, что для адекватной оценки последствий политических репрессий нужно подключать мозги и анализировать. Но только люди с сущностью «жировых клеток» это не всегда хотят делать. И если цифра в четыре процента для соображающего может означать очень много то для не желающего соображать она может не означать ничего. Что такое четыре процента – всего лишь каждый двадцать пятый, один человек на коллектив размером со средний школьный класс, и желающие оправдать такую потерю политической необходимостью всегда найдутся. И таким никакая пища для размышление не нужна, им нужны цифры. Готовые и окончательные, чтобы посмотреть на них и составить своё мнение о том, стоит им значение тому, что за ними стоит, или нет. И цифру в четыре процента они не поймут – она им ни о чём не скажет. Но если к этой цифре добавить осмысление всех последствий, и вес всего этого приплюсовать, и, пересчитав по какому-то условному курсу, всеми правдами или неправдами дотянуть эту цифру до сорока (ну или хотя бы тридцати) процентов, то тогда да, эта цифра заставит их соображать. Только формально это будет неправдой. Потому, что это совокупность репрессий с тем, что засчитывается их последствия, а у каждого своё право на своё мнение о причинах последствий. И рано или поздно об этом заговорят. И кто-то с неохотой, кто-то радостно, но громче всех кричать будут фашисто-патриоты. И когда на новой волне патриотизма отовсюду послышится «Хватит лить ложь и грязь на нашу историю!», за ними послышится «Я простил Гитлеру репрессии моих предков!».



или по почте

Сегодня в СМИ

Сергей Удалов




Свежие комментарии