Автономия по-европейски: усилить влияние на других, уменьшив влияние на себя

RP

На фоне усиливающегося сближения России и Китая европейская пресса все чаще выступает с упреками в адрес своих «восточных партнеров», обвиняя их в проведении политики «экономического изоляционизма». В частности, в подтверждение гипотезы о превращении России в «экономическую крепость» приводится факт ограниченного участия России в международной цепи создания прибавочной стоимости, а также проводимой Москвой политики импортозамещения и автономизации производства.

Парадоксальность подобных упреков не исчерпывается проблематикой санкционной политики, вынуждающей Россию менять парадигму внешнеэкономического сотрудничества и «изолироваться от Европы». Дело в том, что сами страны Евросоюза в последнее время все громче заявляют о корректировке доктринальной составляющей своей внешней политики и взятии курса на «стратегическую автономию».

Сам термин европейской «стратегической автономии» используется в европейском политическом дискурсе уже не одно десятилетие. Первоначально понятие исчерпывалось вопросами обеспечения континентальной безопасности и обороны, однако в условиях пандемии концепт «стратегической автономии» стал приобретать все более широкую интерпретацию, включающую вопросы экономического, технологического и политического характера.

Некий доктринальный статус термин получил в ноябре 2016 года, когда его значение в выводах Европейского совета было определено как «способность действовать автономно, когда и где это необходимо, и с партнерами, где это возможно». Концепция «стратегической автономии» фигурировала в выводах и в 2017, 2018, 2019 годах, а в выводах 2020 года была даже расширена. Однако актуализация понятия и связанное с этим бурное обсуждение его специфики и значения началось совсем недавно, а именно в конце прошлого года.

В Европе вдруг осознали, что роль ЕС как глобального игрока на международной арене стремительно уменьшается. Об этом свидетельствует прогнозируемая динамика изменений макроэкономических показателей: предполагается, что через 20 лет доля ЕС в общемировом ВНП будет составлять около 11%, в то время как Китая — порядка 22%. Другим фактором осознания, куда более примечательным, стали заявления европейских экспертов о трансформации экономической взаимозависимости: экономическая глобализация, ранее активно поддерживаемая Европой, из инструмента «мягкой силы» превратилась в оружие жесткой силы, причем направленное против самого ЕС. В этой связи претензии европейских изданий в адрес российской политики «экономического изоляционизма» кажутся еще более парадоксальными: исходя из той точки зрения, что экономическая взаимозависимость — это инструмент жесткой силы, Москва, сокращая свое сотрудничество с Европой, проводит не что иное, как политику «разрядки».

Параллельно с этим снижается степень вовлеченности Европы в урегулирование конфликтов, разворачивающихся на «периферии» Европы: будь то Сирия, Нагорный Карабах или Ливия.

Другой плачевной для Европы тенденцией является смещение фокуса американской политики на Азиатско-Тихоокеанский регион и все меньшая степень заинтересованность Вашингтона в позиционировании ЕС как партнера в азиатских делах. Данный процесс не следует отождествлять с правлением Дональда Трампа: в сущности, корни уходят еще в президентство Барака Обамы и его намерения, обозначенные в 2013 году, вывести с территории Европы танковые бригады.

Украинский кризис лишь замедлил эту тенденцию, но не обернул ее вспять. Доказательством того, что со сменой власти в Вашингтоне не изменилась американская парадигма восприятия трансатлантического сотрудничества по вопросам Азии, может выступать ситуация с Афганистаном. Один тот факт, что кабинет Джо Байдена не пригласил на турецкий раунд переговоров своего ключевого союзника по НАТО — Германию, говорит о многом. Европейский союз осознает это и отдает себе отчет в необходимости создания какого-то доктринального конструкта, который бы смог унифицировать внешнеполитическую концепцию ЕС и вновь превратить его в важнейшего актора на международной арене. Этим конструктом и должна стать «стратегическая автономия».

Однако на практике сложности возникают еще до определения того, что конкретно понимается под европейской «стратегической автономией» и какие действия должны быть предприняты для ее обеспечения. Дело в том, что в силу надгосударственной специфики создаваемой концепции ее положения априори не могут в равной степени обеспечивать национальные интересы всех государств — членов ЕС. Стратегические представления и восприятие внешних угроз на востоке, западе или юго-востоке континента различно, и в данных условиях попытки унифицировать то, что изначально суверенно, если не обречены на провал, то, по крайней мере, весьма затруднительны.

Другой проблемой являются НАТО и США, а именно то, как ЕС должен выстраивать свои отношения в условиях своей «стратегической автономии». Риторика последних месяцев, концепция «НАТО-2030», заявления министра иностранных дел ФРГ Хайко Мааса после встречи глав МИД стран Североатлантического альянса о наращивании трансатлантического сотрудничества в рамках организации указывают на то, что Европа намерена увязать свою концепцию с сохранением статус-кво НАТО. В этой связи возникает логичный вопрос о том, как ЕС может обеспечить свою «стратегическую автономию» в условиях, если 80% оборонного бюджета государств НАТО финансируется за счет стран, не входящих в ЕС, а безопасность Европы на данный момент напрямую зависит от США. Европейские политики дают весьма своеобразный ответ на данный вопрос: Европа создает механизмы сотрудничества и вносит свой вклад в финансирование европейской программы, направленной на укрепление промышленной базы Европы без подрыва атлантической солидарности.

Фактически речь идет не об «автономизации» как таковой, а о простом наращивании потенциала и сохранении имеющегося положения. Примечательно, что и в вопросах внешнеэкономических отношений ЕС выступает не за протекционизм или изоляцию, а стремится к более глубокому международному партнерству, более твердым и широким многосторонним обязательствам и дальнейшей диверсификации. И вместе с тем заявляет о своей цели добиться автономии от подобных внешних факторов.

Автономия по-европейски де-факто предполагает одновременный поиск внешних связей, которые усиливают влияние ЕС на других, и уменьшение тех связей, которые дают другим влияние на Европу. Евросоюз, следуя подобной логике, может обращаться к одному и тому же субъекту международных отношений с предложением о сотрудничестве тогда, когда ему это выгодно, и дистанцироваться, когда это способно навредить суверенитету ЕС, нанеся прямой ущерб партнеру. Проблема заключается в том, что подобный утопичный сценарий имеет и обратную сторону. Автономия ЕС от других почти по определению даст другим бОльшую автономию от ЕС. Результатом многочисленных шагов Европы к столь специфичной независимости станет то, что другие державы будут иметь меньше необходимости сотрудничать с Союзом, поскольку заданные Европой рамки не позволят сотрудничеству быть взаимовыгодным.

Возникает замкнутый круг: ЕС чувствует себя все более уязвимым, поэтому он стремится к автономии путем ослабления рычагов внешнего воздействия; это ослабляет рычаги влияния Союза на других, из-за чего Европа стремится к еще большей автономии. Чем больше Евросоюз обращается к утверждению своей самодостаточности, тем больше он перекрывает пути собственного влияния на партнеров и внешние изменения.

Европейские политики, определяя «стратегическую автономию» как «способность действовать», будто намекают на то, что ЕС если и не был лишен этой способности в последние годы, то, по крайней мере, был ограничен. Однако истинной проблемой внешней политики ЕС было не столько отсутствие или недостаточность рычагов воздействия как таковых, а неумелое и неэффективное использование уже существующих. За последнее десятилетие произошел переход от прежней преобразующей силы ЕС к самозащите и обороне. Новая внешнеполитическая концепция лишь усиливает желание Европы поддерживать существующий порядок и «статус-кво», о чем свидетельствует соседствующее с термином «автономия» понятие «устойчивость» в европейском внешнеполитическом дискурсе последних лет. И происходящие после утверждения концепции изменения на международной арене лишь доказывают усиливающуюся отстраненность ЕС.

Европейская автономия, таким образом, заключается в защите от внешних изменений, а не в том, чтобы сделать международную систему более адаптируемой, более демократичной или перспективной.

EADaily

Подписаться на Русский пульс

Подпишись, чтобы не пропустить свежие статьи. Подпишись сейчас, чтобы читаться статьи, доступные только зарегистрированным пользователям.
pochta@mail.ru
Подписаться